Пир керамической плоти дуэта художников из Франции Bachelot & Caron с 31 января в музее провинции Ано BPS22 в Шарлеруа. Чудесном музее с крутыми кураторами в бывшем индустриальном здании с кафе-рестораном региональных продуктов и шеф-поварской кухней. Столичные музеи могут позавидовать проектам BPS22. Я ни разу не разочаровалась в том, что практически «из варягов в греки», из Фландрии в Валлонию приехала на открытие выставки. В данном случае абсолютно бомбической. Керамика в последние 10 лет из прикладного искусства мигрировала в «арт». То, что творят в керамике Louis Bachelot и Marjolaine Caron — это, берите ноту выше, еще и концептуальное искусство. Тот случай, когда чтобы понять выставку «Фарфор и хроника происшествий», надо окунуться в биографию художников. Как пароль для открытия сейфа с чудесами.
Луи Башело (Алжир, 1960) и Маржолэн Карон (Париж, 1963) сначала работали, соответственно, сценографом и костюмером для театра, кино и оперы, прежде чем переключиться на иллюстрацию для прессы. В течение двадцати лет они сотрудничали с журналом Le Nouveau Détective (издания о реальных преступлениях, созданного в 1928 году братьями Кессель для осуждения социальной несправедливости, затрагивающей рабочий класс), вырабатывая уникальную эстетику хроники происшествий, сочетая фотосценографию, цифровую ретушь и живописные эффекты. Пара создавала изображения с помощью коллажа, ассамбляжа и добавления живописных эффектов, используя для этого одну из первых программ цифровой ретуши Photoshop. Местом для их фотографий часто служила их домашняя студия, превращенная в съемочную площадку, где дети, родственники и соседи приглашались позировать, а сами они разыгрывали сцены в намеренно преувеличенных ситуациях и с застывшими жестами. Эти истории о реальных преступлениях не представлялись как объективные факты. Они драматизировались, театрально преподносились, превращались в визуальные притчи, где переплетались ужас, бурлеск и своего рода черный юмор.
И вот весь этот опыт и медиа практики ворвались в спокойный мир керамики с ее одомашненными предметами, горшочками и вазочками. Которые художники оставили, более того, придали барочные формы, но населили их таким макабрическими существами, что дух захватывает. True crime в барочной эстетике с черным юмором.
Представьте себе зал BPS22, залитый голубоватым сумраком. Длинный банкетный стол словно свидетельствует о прерванном торжестве. Нагло развалившийся на гигантском столе а-ля Тайная вечеря кабан, словно при жизни выпотрошенный и разрубленный на медальоны. Пирожные, птица и дичь, бутылки вина, фруктовые вазы и увядшие букеты разбросаны повсюду, словно застывшая оргия — глазированная плоть, чудовищные рельефы, гипертрофированные аппетиты, чья домашняя гротескность подчеркивает пустоту и мелочность потребительских желаний. Материя словно хочет вернуться к жизни, готовая повторить фарс невозможного пира. В противоположность этому, стена, увешанная более чем 70 фотографическими композициями, предлагает совершенно иное изобилие — новостные сюжеты, насилие в которых никогда не проявляется открыто, а возникает в неуместной детали, нелепом присутствии, атмосфере, слишком хорошо освещенной, чтобы быть невинной, безупречной обстановке, где всплывает тревога, застывший жест, требующий выхода истории на свет.
Между ними разворачивается диалог излишеств. Тело, завернутое в пластиковую пленку, тащат и прячут внутри цилиндрической сцены, напоминающей боксерский ринг. Когда преступники появляются снова, они превращаются в керамику, готовую быть проданной тому, кто предложит самую высокую цену, или даже отданной бесплатно. Перформанс воплощает метафору тел и творческого акта, прослеживая генезис работы Луи Башело и Маржолэн Карон, от тщательной иллюстрации новостных сюжетов до чувственной материальности их керамики. Проект исследует амбивалентность художественного творчества, осуществляемого парой, эротико-животную природу встречи с другим и с материей, интимный опыт дуэта, а также износ тел, которые демонстрируют себя, обнимаются и борются за выживание во все более сложном мире. В отличие от этой постановки, которая сочетает в себе основополагающие мифы и возрождение, керамический банкет представляет собой осязаемое воплощение этой трансформации. Каждый фрагмент, эмалированная плоть и гротескные формы, становится символом хаотичного, почти барочного воплощения творческого импульса. Напротив, стена из фотографических композиций архивирует фрагменты реальности — новостные сюжеты как мифы, застывшие во времени. Зритель шокирован, заинтересован, увлечен. Тайной магией ужасного, в то же время прекрасного.
Смешивая «новостные статьи» и «фарфор», Башело и Карон создают напряжение: преступление — или, по крайней мере, его вымышленная форма — покидает газету, картину, превращаясь в долговечный объект, который приглашает зрителя окунуться в атмосферу места преступления не как отстраненного вуайера, а как участника неоднозначного ритуала. Этот сдвиг напоминает идею Бурдье о том, что «новостная статья» функционирует как отвлекающий фактор — она привлекает, очаровывает, тревожит и отвлекает внимание от истинных механизмов насилия, власти и общества. Башело и Карон не предлагают явного осуждения, а скорее театр насилия, катарсис через искусство, искажающее зеркало, где банальное, обыденное и табу становятся видимыми — но в форме визуальной и скульптурной притчи.
Мы сознательно завели Вас в главный зал выставки, содержащий эссенцию выставки. Но в музее мы начинаем свой экскурс с 1-го зала. В знак уважения к двум культовым фигурам бельгийской живописи, Рене Магритту и Шанталь Акерман, он представлен как мизансцена, имитирующая одну из самых загадочных, даже на уровне названия-оксюморона картину сюрреалиста L’Assassin menacé (Убийца, котором угрожают). Каждый расписанный объект находит свой двойник в глазурованной керамике на месте преступления, где правда и ложь переплетаются, наряду с рядом тонких отсылок к элементам культового фильма знаменитой бельгийской режиссерки Шанталь Акерман «Жанна Дильман, 23, набережная Коммерс, 1080 Брюссель». Хотя обе работы объединяет интерес к буржуазному интерьеру как месту психологического напряжения и к банальности как источнику драматизма, здесь они функционируют как искаженное зеркало.
Вторая мизансцена, посвященная французскому художнику и керамисту Жану Лурсату и делу Омара Раддада, также строится на намеках, сомнениях и монтаже между реальностью и вымыслом. Башело и Карон объединяют два художественных мира — райские пейзажи Лурсата, его символическую иконографию, затрагивающую космогонические темы, и его изображения уничтожения человека человеком, включая фразу «Omar m’a tuer» («Омар убил меня»), которая стала известной в контексте этого судебного дела и послужила предметом многочисленных пародий (Громкое французское дело 1991 года об убийстве Жизлен Маршаль, где садовника Омара Раддада осудили во многом из-за кровавой надписи с грамматической ошибкой, а позже процесс стал символом возможной судебной ошибки и споров о его виновности).
Наконец, третья мизансцена посвящена знаменитой картине Эдуарда Мане «Олимпия», которая на момент ее презентации в 1865 году считалась самой скандальной обнаженной фигурой из когда-либо написанных. Хотя сюжет довольно классический, восходящий к итальянскому Возрождению. Моделью для картины послужила Викторина Мёран, сама художница, которая с начала XX века стала героиней нескольких романов и многочисленных художественных произведений, посвященных свободе, маргинальности и трансгрессии. Она также является одной из главных героинь детективной оперы «Викторина», написанной концептуальным художественным движением «Искусство и язык». Используя этот символический образ, Башело и Карон напоминают нам, что художественная нагота, женская обнаженная фигура, объект взгляда — исторически прославленный — также являются местами власти, отчуждения, эксплуатации и фетишизма. Художники эксплуатируют эту двойственность, поскольку многие из их фотографических картин изображают культуру фемицида, присутствующую и активную почти во всех творческих областях. Смягченное эвфемизмами, отфильтрованное приличиями, ставшее приемлемым благодаря красоте или полезности произведений, в которых оно заключено, преступление, связанное с убийством женщины, приобретает социальную ценность.
Луи Башело очень обрадовался, когда я сказала, что один из героев мизансцены «Бокс» похож на мэра Киева Виталия Кличко. Вспомнил, сколько раз он становился чемпионом мира (3) и все его боксерские заслуги. Хотя фото было им взято рандомно, личность главы защищающейся страны (кстати, никогда не был нокаутирован, хотя у самого много побед нокаутом) рифмуется с идеей боксерского проекта. Бокс предстаёт перед нами как театр, где переплетаются животная природа и контроль, замкнутое пространство, которое активизирует самые архаичные инстинкты — наносить удары, уклоняться, выживать — и одновременно направляет их в строгие рамки, цивилизующие дикость. На ринге всё начинается как ухаживание, ритуал, предшествующий столкновению. Эрнест Хемингуэй, Джон Китс, Джек Джойс, Кэрол Оутс, Фрэнсис Пикабиа, Мишель Лерис, Жорж Батай были завсегдатаями боксерских залов, очарованными механикой движения, красотой удара, уязвимостью тел, метафорой жизненных трудностей и мужества. Louis Bachelot и Marjolaine Caron присоединяются к этим писателям в общем стремлении — исследовать человеческую истину через напряженное тело, в пространстве, напоминающем ринг — место борьбы, красоты, интенсивности и смятения.